Поиск:

Романтизм

Романтизм это движение в европейской и американской культуре конца 18 — первой половины 19 века. Романтизм противопоставил механистической концепции мира, созданной наукой Нового времени и принятой Просвещением, образ исторически становящегося мира-организма; открыл в человеке новые измерения, связанные с бессознательным, воображением, сном. Вера Просвещения в силу разума и одновременно — в господство случая благодаря романтизму потеряли силу: романтизм показал, что в мире-организме, пронизанном бесконечными соответствиями и аналогиями, не царствует случай, а над человеком, отданным на произвол иррациональных стихий, не властвует разум. В литературе романтизм создал новые свободные формы, отразившие ощущение открытости и бесконечности бытия, и новые типы героя, воплотившие иррациональные глубины человека.

Происхождение понятия - романтизм

Этимологически термин романтизм связан с обозначением в романских языках повествовательного произведения на вымышленный сюжет (итальянское romanzo, 13 век; французское rommant, 13 век). В 17 веке в Англии появляется эпитет «романтический» (romantic), означающий: «вымышленный», «причудливый», «фантастический». В 18 веке эпитет становится интернациональным (в 1780-е появляется в России), чаще всего обозначая причудливый, апеллирующий к воображению пейзаж: «романтические местоположения» имеют «странный и удивительный вид» (А.Т.Болотов, 1784; цитата по: Николюкин А.Н. К истории понятия «романтический»). В 1790 эстетик А.Эдисон выдвигает идею «романтического мечтания» как особого способа чтения, при котором текст служит лишь «намеком, пробуждающим воображение» (Adison A. Essays on the nature and principles of taste. Hartford, 1821). В России первое определение романтического в литературе было дано в 1805: «Романическим делается предмет, когда приобретает он вид чудесного, не теряя притом своей истины» (Мартынов И.И. Северный вестник. 1805). Предпосылками романтизма послужили мистические теософские учения 18 века (Ф.Гемстергейс, Л.К.СенМартен, И.Г.Гаманн), историко-философская концепция И.Г.Гердера о поэтической индивидуальности наций («дух народа») как манифестации «мирового духа»; различные явления литературного предромантизма. Становление романтизма как литературного направления происходит на рубеже 18-19 веков, с публикацией «Сердечных излияний монаха, любящего искусство» (1797) В.Г.Ваккенродера, «Лирических баллад» С.Т.Колриджа и У.Вордсворта (1798), «Странствий Франца Штернбальда» Л.Тика (1798), сборника фрагментов Новалиса «Цветочная пыльца» (1798), повести «Атала» Ф.Р.де Шатобриана (1801).

Начавшись почти одновременно в Германии, Англии и Франции, романтическое движение постепенно охватывало и другие страны: в 1800-х — Данию (поэт и драматург А.Эленшлегер, имевший тесные связи с немецкими романтиками), Россию (В.А.Жуковский, по собственному определению, «родитель на Руси немецкого романтизма»; письмо к А.С.Стурдзе, 10 марта 1849); в 1810-20-х — Италию (Дж.Леопарди, У.(Н.)Фосколо, А.Мандзони), Австрию (драматург Ф.Грильпарцер, позднее поэт Н.Ленау), Швецию (поэт Э.Тегнер), США (В.Ирвинг, Дж.Ф.Купер, Э.А.По, позднее Н.Готорн, Г.Мелвилл), Польшу (А.Мицкевич, позднее Ю.Словацкий, З.Красиньский), Грецию (поэт Д.Соломос); в 1830-х романтизм находит выражение и в других литературах (наиболее значительные представители — романист Я.ван Леннеп в Голландии, поэт Ш.Петёфи в Венгрии, Х.де Эспронседа в Испании, поэт и драматург Д.Ж.Гонсалвис ди Магальяйнс в Бразилии). Как движение, связанное с идеей народности, с поиском некой литературной «формулы» народного самосознания, романтизм дал плеяду национальных поэтов, выразивших «дух народа» и приобретших культовое значение на своей родине (Эленшлегер в Дании, Пушкин в России, Мицкевич в Польше, Петёфи в Венгрии, Н.Бараташвили в Грузии). Общая периодизация романтизма невозможна из-за его неоднородного развития в различных странах: в основных странах Европы, а также в России романтизм в 1830-40-х теряет ведущее значение под давлением новых литературных течений — бидермайера, реализма; в странах, где романтизм появился позднее, он гораздо дольше сохранял сильные позиции. Понятие «поздний романтизм», нередко применяемое к основной линии в развитии европейского романтизма, обычно предполагает в качестве переломного момента середину 1810-х (Венский конгресс 1815, начало общеевропейской реакции), когда на смену первой волне романтизма (иенские и гейдельбергские романтики, «озерная школа», Э.П.де Сенанкур, Шатобриан, А.Л.Ж.де Сталь) приходит так называемое «второе поколение романтиков» (швабскиеромантики, Дж.Байрон, Дж.Китс, П.Б.Шелли, А.де Ламартин, В.Гюго, А.Мюссе, А.де Виньи, Леопарда и др.).

Романтизм и иенские романтики

Иенские романтики (Новалис, Ф. и А.Шлегели) были первыми теоретиками романтизма, создавшими это понятие. В их определениях романтизм звучат мотивы разрушения привычных границ и иерархий, одухотворяющего синтеза, пришедшего на смену рационалистической идее «связи» и «порядка»: «романтическая поэзия» «должна то смешивать, то сливать воедино поэзию и прозу, гениальность и критику» (Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика), романтическое подобно «истинной сказке», в которой «все должно быть чудесно—таинственно и бессвязно — все живо... Вся природа должна быть неким чудесным образом смешана со всем миром духов» (Novalis. Schriften. Stuttgart, 1968). В целом иенские романтики, связав понятие романтизм с рядом родственных идей («магический идеализм», «трансцендентальная поэзия», «универсальная поэзия», «остроумие», «ирония»,«музыкальность»), не только не дали романтизму законченного определения, но утвердили представление о том, что «романтическая поэзия» «не может быть исчерпана никакой теорией» (Ф.Шлегель. Там же), которое, в сущности, сохраняет свою силу и в современном литературоведении.

Национальные особенности романтизма

Будучи международным движением, романтизм обладал и ярко выраженными национальными особенностями. Склонность немецкого романтизм к философским спекуляциям, поиску трансцендентного и к магически-синтетическому виденью мира были чужды французскому романтизму, который осознавал себя прежде всего как антитеза классицизму (имевшемуся сильные традиции во Франции), отличался психологическим аналитизмом (романы Шатобриана, де Сталь, Сенанкура, Б.Констана) и создал более пессимистическую картину мира, пронизанную мотивами одиночества, изгнанничества, ностальгии (что было связано с трагическими впечатлениями от Французской революции и внутренней или внешней эмиграцией французских романтиков: «Революция изгнала мой дух из реального мира, сделав его для меня слишком ужасным» (Жубер Ж. Дневник. 25 марта 1802). Английский романтизм в лице поэтов «озерной школы» (Колридж, Вордсворт) тяготел, как и немецкий, к трансцендентному и потустороннему, но находил его не в философских построениях и мистическом визионерстве, а в непосредственном соприкосновении с природой, воспоминаниях детства. Русский романтизм отличался значительной неоднородностью: характерный для романтизма интерес к старине, к реконструкции архаического языка и стиля, к «ночным» мистическим настроениям проявился уже у писателей«архаистов» 1790-1820-х (С.С.Бобров, С.А.Ширинский-Шихматов); позднее наряду с влиянием английского и французского романтизма (широкое распространение байронизма, настроений «мировой скорби», ностальгии по идеальным естественным состояниям человека) в русском романтизме претворились и идеи немецкого романтизма — учение о «мировой душе» и ее манифестации в природе, о присутствии потустороннего в земном мире, о поэте-жреце, всевластии воображения, орфическое представление о мире как темнице души (творчество любомудров, поэзия Жуковского, Ф.И.Тютчева). Идея «универсальной поэзии» в России выразилась в мнении, что «весь мир, видимый и мечтательный, есть собственность поэта» (О.М.Сомов. О романтической поэзии, 1823); отсюда разнообразие тем и образов русского романтизма, сочетавшего опыты воссоздания далекого прошлого (гармонический «золотой век» античности в идиллиях А.А.Дельвига, ветхозаветная архаика в произведениях В.К.Кюхельбекера, Ф.Н.Глинки) с видениями будущего, нередко окрашенными в тона антиутопии (В.Ф.Одоевский, Е.А.Баратынский), создавшего художественные образы многих культур (вплоть до уникальной имитации мусульманского мироощущения в «Подражаниях Корану» (1824) А.С.Пушкина) и широчайший спектр настроений (от вакхического гедонизма К.Н.Батюшкова, Д.В.Давыдова до подробной разработки темы «живого мертвеца» с отчетами об ощущениях умирания, погребения заживо, разложения в поэзии М.Ю.Лермонтова, А.И.Полежаева, Д.П.Ознобишина и других романтиков 1830-х). Романтическая идея народности нашла самобытное воплощение в русском романтизме, который не только воссоздал строй народного сознания с его глубинными архаико-мифологическими пластами (украинские повести Н.В.Гоголя), но и нарисовал не имеющий аналогов в современной литературе образ самого народа как отчужденно-иронического наблюдателя грязной борьбы за власть («Борис Годунов» Пушкина, 1824-25).

При всех национальных различиях, романтизм обладал и целостностью умонастроения, проявившегося прежде всего в сознании, что «бесконечное окружило человека» (Л.Уланд. Фрагмент «О романтическом», 1806). Границы между различными сферами бытия, определявшие классическое мироустройство, потеряли власть над романтической личностью, которая пришла к мысли, что «мы связаны со всеми частями универсума, как и с будущим, и с прошлым» (Новалис. Цветочная пыльца. No 92). Человек для романтиков больше не служит «мерой всех вещей», но скорее заключает в себе «все вещи» в их прошлом и будущем, будучи непостижимой для самого себя тайнописью природы, которую и призван расшифровать романтизм: «Тайна природы... полностью выражена в форме человека... Вся история мира дремлет в каждом из нас», — писал романтический натурфилософ Г.Стеффенс (Steffens Н. Caricaturen des Heiligsten. Leipzig, 1821). Сознание более не исчерпывает человека, поскольку «каждый несет в себе свою сомнамбулу» (И.В.Риттер. Письмо к Ф.Баадеру, 1807; см. Beguin. Vol. 1); Вордсворт создает образ «нижней части души» (under soul — поэма «Прелюдия»), не затронутой внешними движениями жизни. Душа человека уже не принадлежит ему одному, но служит игралищем таинственных сил: ночью в нас «бодрствует то, что не наше в нас» (П.А.Вяземский. Тоска, 1831). На смену принципу иерархии, организовывавшему классическую модель мира, романтизм приносит принцип аналогии: «То, что движется в небесных сферах, должно владычествовать и в образах земли, и то же самое волнуется в человеческой груди» (Тик, Геновева, 1799. Сцена «Поле битвы»). Царящие в романтическом мире аналогии отменяют вертикальную соподчиненность явлений, уравнивают природу и человека, неорганическое и органическое, высокое и низкое; «природные формы» романтический герой наделяет «моральной жизнью» (Вордсворт. Прелюдия), а собственную душу осмысляет во внешних, физических формах, превращая ее во «внутренний пейзаж» (термин P.Moreau). Открывая в каждом предмете связи, ведущие к миру как целому, к «мировой душе» (идея природы как «всеобщего организма» была развита в трактате Ф.В.Шеллинга «О мировой душе», 1797), романтизм разрушает классическую шкалу ценностей; У.Хэзлитт («Дух эпохи», 1825) называет «музу Вордсворта» «уравнительницей», исходящей из «принципа равенства». В конечном итоге этот подход приводит в позднем романтизме 1830-х (французская школа «неистовых-романтиков») к культивированию ужасного и безобразного, и даже к появлению в 1853 «Эстетики безобразного» гегельянца К.Розенкранца.

Принципиальная открытость романтического человека, его жажда «быть всем» (Ф.Гёльдерлин. Гиперион, 1797-99) определила многие существенные особенности литературного романтизма. На смену герою Просвещения с его сознательной борьбой за определенное место в жизни в романтизм приходит герой-странник, который утратил социальные и географические корни и свободно перемещается между областями земли, между сном и явью, ведомый скорее предчувствием и волшебными случайностями-совпадениями, чем ясно поставленной целью; он может случайно обретать земное счастье (Й.Эйхендорф. Из жизни одного бездельника, 1826), уйти в трансцендентное инобытие (переход Генриха в «страну Софии» в проекте завершения романа «Генрих фон Офтердинген» Новалиса, 1800) или остаться «странником по вечности, чей корабль плывет и плывет и нигде не встанет на якорь» (Байрон. Паломничество Чайльд-Гарольда, 1809-18). Для романтизма далекое важнее, чем близкое: «Далекие горы, далекие люди, далекие события — все это романтично» (Новалис. Schriften). Отсюда— интерес романтизма к инобытию, к «миру духов», который перестает быть потусторонним: граница между небесным и земным либо преодолевается в акте поэтического прозрения («Гимны к Ночи» Новалиса, 1800), либо «иной мир» сам врывается в бытовую повседневность (фантастика повестей Э.Т.А.Гофмана, Гоголя). С этим же связан интерес к географическому и историческому инобытию, овладение чужими культурами и эпохами (культ Средневековья и Возрождения, якобы соединивших творческое начало и непосредственное религиозное чувство, у Ваккенродера; идеализация нравов американских индейцев в «Атале» Шатобриана). Инобытие чужого преодолевается романтиками в акте поэтического перевоплощения, духовного переселения в иную реальность, что на литературном уровне проявляется как стилизация (воссоздание «старонемецкой» повествовательной манеры в «Странствиях Франца Штернбальда» Тика, народной песни у гейдельбергских романтиков, различных исторических стилей в поэзии Пушкина; попытка реконструкции греческой трагедии у Гёльдерлина).

Романтизм открывает историческую объемность художественного слова, осознаваемого отныне как «общая собственность» всей истории литературы: «Когда мы говорим, мы каждым словом вздымаем прах тысячи смыслов, присвоенных этому слову и веками, и различными странами, и даже отдельными людьми» (Одоевский. A. H. Николюкин Русские ночи. Эпилог. 1834). Само движение истории при этом понимается как постоянное воскрешение вечных, изначальных смыслов, постоянное созвучие прошлого, настоящего и будущего, поэтому самоосознание старших романтиков складывается не в отталкивании от прошлого (в частности, от классицизма), но в поисках прообразов романтического искусства в прошлом: «романтическими» объявлялись У.Шекспир и М.де Сервантес (Ф.Шлегель. Разговор о поэзии. 1800), И.В.Гёте (как автор романа «Годы учения Вильгельма Мейстера», 1795-96), а также вся эпоха Средневековья (откуда возникло представление о романтизме как возвращении к Средним векам, развитое в книге де Сталь «О Германии», 1810, и представленное в русской критике В.Г.Белинским). Средние века служат предметом любовно-ностальгического воссоздания в историческом романе, достигшем вершины в творчестве В.Скотта. Романтический поэт ставит себя над историей, наделяя себя правом перемещаться по различным эпохам и историческим стилям: «Новая эпоха нашей поэзии должна представить как бы в перспективном сокращении всю историю поэзии» (А.В.Шлегель. Лекции об изящной литературе и искусстве, 1801-04). Поэту приписывается высший, синтетический взгляд на мир, исключающий любую неполноту зрения и понимания: поэт «возвышается над своей эпохой и заливает ее светом... В единый миг жизни он обнимает все поколения человечества» (П.С.Балланш. Опыт об общественных установлениях, 1818. Часть 1. Глава 10). В итоге поэзия теряет характер чисто эстетического выражения, понимаясь отныне как «универсальный язык, на котором сердце находит согласие с природой и с самим собой» (У.Хэзлитт. О поэзии в целом, 1818); границы поэзии размыкаются в область религиозного опыта, пророческой практики («Истинно поэтическое вдохновение и пророческое сродни друг другу», Г.Г.Шуберт. Символика сна, 1814. Глава 2), метафизики и философии, наконец, в саму жизнь («Жизнь и Поэзия — одно». Жуковский. «Я Музу юную, бывало...», 1824). Главным орудием поэтического творчества, как и всякого мышления, для романтизма становится воображение (его теория была разработана в трактате И.Г.Э.Мааса «Опыт о воображении», 1797, в текстах иенских романтиков, статьях Колриджа, диалоге К.В.Ф.Зольгера «Эрвин», 1815). Высшим литературным жанром в теории провозглашается роман как магическое слияние всех форм словесного творчества — философии, критики, поэзии и прозы, однако попытки создать такой роман в реальности («Люцинда» Ф.Шлегеля, 1799, «Генрих фон Офтердинген» Новалиса) не достигают теоретически провозглашенного идеала. Ощущение принципиальной незавершенности, разомкнутости любого высказывания выдвинуло в романтизм на первый план жанр фрагмента (который, впрочем, мог разрастаться до значительных размеров: подзаголовок «фрагмент» имеет единственное крупное законченное произведение Новалиса «Христианство и Европа», 1799; поэма Байрона «Гяур», 1813), а в области выразительных средств привело к культивированию иронии, понимаемой как постоянное критическое возвышение художника над собственным высказыванием. Романтическая ирония в драматургии приняла форму разрушения сценической иллюзии, игры с ходом действия (пьесы Тика «Кот в сапогах», 1797, где зрители вмешиваются в представление, и «Цербино», 1798, где герой пытается пустить действие в обратном направлении), в прозе она проявилась в разрушении цельности действия и единства самой книги (в романе «Годви», 1800, К.Брентано, персонажи цитируют сам роман, героями которого являются; в «Житейских воззрениях кота Мурра», 1820-22, Гофмана, основное действие перебивается «макулатурными листками» с биографией капельмейстера Крейслера).

Вместе с тем в романтизме укореняется и представление о поэтическом высказывании как непосредственном «внезапном излиянии могущественных чувств» (Вордсворт. Предисловие ко второму изданию «Лирических баллад», 1800), что приводит к развитию жанра лирической медитации, вырастающей порой до масштабов монументальной поэмы («Прелюдия» Вордсворта). И в эпических жанрах автор-повествователь с его субъективной позицией и ясно выраженными эмоциями выдвигается на первый план; произвольно располагая эпизоды повествования, перемежая их лирическими отступлениями (романы Жан Поля с их прихотливой композицией; «Дон Жуан», 1818-23, Байрона; «Странник», 1831-32, А.Ф.Вельтмана; к этой традиции примыкает и «Евгений Онегин», 1823-31, Пушкина), он сам становится формообразующим фактором: так, личность Байрона определила форму его поэм, поскольку «он стал рассказывать с средины происшествия или с конца, не заботясь вовсе о спаянии частей» («Сын отечества». 1829). Характерны для романтизма и свободные циклические формы с чередованием философских и лирических комментариев и вставных новелл («Серапионовы братья», 1819-21, Гофмана; «Русские ночи», 1844, Одоевского). Представлению о мире-организме, пронизанном аналогиями, соответствует и литературная форма, в которой фрагментарность нередко сочетается с текучестью, преобладанием слитности над отчетливыми членениями формы. Новалис определяет такую форму как «волшебный романтический порядок», «для которого не имеют значения ранг и ценность, который не различает начала и конца, большого и малого» (Schriften); Колридж защищает поэтический принцип «строк, втекающих друг в друга, вместо того чтобы образовывать завершение в конце каждого двустишия» (Biographia literaria. Глава 1) и осуществляет этот принцип в «видении» «Кубла Хан» (1798). Язык поэзии сравнивается с языками музыки (см. Музыкальность в литературе) и сна; этот последний «более быстр, духовен и краток в своем ходе или полете», чем обыденный язык (Шуберт. Символика сна. Глава 1).

Эволюция романтического мировосприятия

Эволюция романтического мировосприятия со второй половины 1810-х двигалась к распаду изначального синтетически-цельного виденья, обнаружению непримеримых противоречий и трагических основ бытия. Романтизм в этот период (особенно в 1820-е) все чаще понимается самими романтиками в негативно-протестном духе, как отказ от норм и законов во имя индивидуализма; Романтизм — «либерализм в литературе» (Гюго. Предисловие к «Стихотворениям Ш.Довалля», 1829), «парнасский афеизм» (Пушкин. К Родзянке, 1825). В историческом сознании романтизм нарастают эсхатологические настроения, крепнет ощущение, что «драма человеческой истории, быть может, гораздо ближе к концу, чем к началу» (Ф.Шлегель. Сигнатура эпохи, 1820), в литературе утверждается тема «последнего человека» («Последняя смерть», 1827 и «Последний поэт», 1835, Баратынского; роман «Последний человек», 1826, Мэри Шелли). Прошлое уже не обогащает, но отягощает мир («Мир устал от прошлого, он должен или погибнуть, или наконец отдохнуть». — П.Б.Шелли, Эллада, 1821); «Людей и времени раба, Земля состарилась в неволе» — П.А.Вяземский. Море, 1826); история теперь мыслится трагически, как чередование греха и искупительной жертвы: уже заглавный герой трагедии Гёльдерлина «Смерть Эмпедокла» (1798-99) ощущал себя призванным умереть, чтобы искупить свою эпоху, а в 1820-х П.С.Балланш выстраивает концепцию истории как повторяющихся жертвенно-искупительных циклов («Пролегомены к опытам социальной палингенезии», 1827). Поздний романтизм с новой силой переживает христианское чувство изначальной греховности человека, которая воспринимается как его иррациональная вина перед природой: человек, «это смешенье праха с божеством», своей «смешанной сущностью» лишь «вносит конфликт в стихии природы» (Байрон. Манфред, 1817). Тема унаследованной вины, неизбежности судьбы, проклятия и искупления кровью звучит в «трагедиях рока» (З.Вернер, Ф.Грильпарцер), трагедии Г.Клейста «Пентесилея» (1808), драмах Гюго. Принцип аналогии, позволявший раннему романтизму «делать ослепительные прыжки через непроходимые рвы» (Берковский), лишается силы; единство мира оказывается либо мнимым, либо утраченным (это мироощущение было предвосхищено Гёльдерлином в 1790-е: «Блаженное единство... потеряно для нас». — Гиперион. Предисловие).

В позднем романтизме, с его конфликтом идеала и действительности (романтическое «двоемирие»), герой безвозвратно отчужден от мира, общества и государства: «блуждающий дух, изгнанный из другого мира, он казался незнакомцем в этом мире живых» (Байрон. Лара, 1814); «Живу один средь мертвецов» (Лермонтов. Азраил, 1831); поэты в миру оказываются не жрецами, но «скитальцами на земле, бездомными и сирыми» (Полевой Н.А. Очерки русской литературы). Раздвоение претерпевает и сам романтический человек, становясь «полем битвы, на коем сражаются страсти с волею» (А.А.Марлинский. О романе Н.Полевого «Клятва при гробе Господнем», 1833); он либо осознает непримиримое противоречие в самом себе, либо сталкивается со своим демоническим двойником («Эликсиры дьявола», 1815-16, Гофмана; «Город уснул, я брожу одиноко...» из цикла «Возвращение на родину», 1826, Г.Гейне). Раздвоенность реальности на метафизическом уровне понимается как непримиримая и безысходная борьба добра и зла, Божественного и демонического («Элоа», 1824, А.де Виньи, где ангел пытается своей любовью спасти Люцифера, но оказывается в его власти; «Демон», 1829-39, Лермонтова). Мертвый механицизм, от которого романтизм, казалось бы, избавился благодаря своей метафоре мира как живого организма, вновь возвращается, персонифицированный в образе автомата, куклы (проза Гофмана; «О театре марионеток», 1811, Югейста), голема (новелла Л. Арнима «Изабелла Египетская», 1812). Доверчивость, присущая раннему романтизму, уверенность в том, что «сыновние узы Природы связали его с миром» (У.Вордсворт. Прелюдия), сменяется подозрительностью и ощущением измены: «Яд во всем, чем сердце дорожит» (Дельвиг. Вдохновение, 1820); «Хотя ты человек, ты не изменила мне», — обращается Байрон к сестре в «Стансах к Августе» (1816). Спасение видится в бегстве (романтический «эскапизм», отчасти представленный уже в раннем романтизме в прозе Сенанкура и Шатобриана) в иные формы жизни, в роли которых могут выступать природа, экзотические и «естественные» культуры, воображаемый мир детства и утопии, а также в измененные состояния сознания: теперь не ирония, но безумие провозглашается естественной реакцией на антиномии жизни; безумие расширяет умственный кругозор человека, поскольку сумасшедший «находит такие соотношения между предметами, которые нам кажутся невозможными» (Одоевский. Русские ночи. Ночь вторая). Наконец, «эмиграция из мира» (выражение Шатобриана: цитата по: Schenk) может осуществиться в смерти; этот мотив приобретает особое распространение в позднем романтизме, широко развившем орфическую метафору тела и жизни как темницы, которая присутствует уже у Гёльдерлина («мы томимся сейчас в нашей больной плоти». — Гиперион) и Вордсворта («Тени тюрьмы начинают смыкаться над растущим ребенком». — Ода: Знамения бессмертия, 1802-04). Появляется мотив любви к смерти (в рассказе Шелли «Una Favola», 1820-22, поэт влюблен в жизнь и смерть, но верна ему лишь последняя, «обитающая с любовью и вечностью»), представление, что «быть может, именно смерть ведет к высшему знанию» (Байрон. Каин, 1821). Антитезой бегству из раздвоенного мира в позднем романтизме могут служить богоборческий бунт или стоическое приятие зла и страдания. Если ранний романтизм почти уничтожает дистанцию между человеком и Богом, дружественно соединяя их едва ли не на равных («Бог хочет богов»; «мы назначили себя людьми и выбрали себе Бога, как выбирают монарха» — Novalis), то в позднем романтизме совершается их взаимоотчуждение. Романтизм создает теперь образ героического скептика — человека, бесстрашно порвавшего с Богом и остающегося посреди пустого, чуждого мира: «Я не верю, о Христос, Твоему святому слову, я слишком поздно пришел в слишком старый мир; из века, лишенного надежды, родится век, в котором не будет страха», — говорит герой Мюссе (Ролла. 1833); в «Фаусте» Н.Ленау (1836) герой отказывается служить «башмаком» для ноги Христа и решает самостоятельно утвердить собственное «непреклонное Я»; на «вечное молчание Божества» такой герой «отвечает одним лишь холодным молчанием» (Виньи. Елеонская гора, 1843). Стоическая позиция нередко приводит романтика к апологии страдания (Баратынский. «Поверь, мой друг, страданье нужно нам...», 1820), к его фетишизации («Ничто не придает нам такого величия, как великое страдание». — Мюссе. Майская ночь, 1835), и даже к мысли о том, что кровь Христа не искупает человеческих страданий: Виньи планирует произведение о Страшном суде, где Бог как подсудимый предстает перед человечеством-судьей, чтобы «объяснить, зачем творение, зачем страдание и смерть невинных» (Vigny A. de. Journal d'un poete).

Эстетика реализма и натурализма

Эстетика реализма и натурализма, в значительной мере определявшая литературный процесс второй половины 19 века, окрасила понятие романтизм в негативные тона, ассоциируя его с риторическим многословием, преобладанием внешних эффектов, мелодраматизмом, действительно характерными для эпигонов романтизма. Однако очерченный романтизм проблемный круг (темы утраченного рая, отчуждения, вины и искупления, мотивы богоборчества, богооставленности и «нигилистического сознания» и др.) оказался долговечней собственно романтической поэтики: он сохраняет значение и в позднейшей литературе, пользующейся иными стилистическими средствами и уже не осознающей своей преемственности с романтической традицией.

Романтизм нередко понимается не только как историческое понятие, но и как универсальная эстетическая категория (уже иенские романтики видели в «романтическом» элемент, присущий всякой поэзии; в том же духе и Ш.Бодлер считал «романтическим» всякое «современное искусство», в котором есть «субъективность, духовность, краски, устремленность к бесконечному». — «Салон 1846»). Г.В.Ф.Гегель определил словом «романтическое» одну из трех (наряду с символической и классической) глобальных «художественных форм», в которой дух, порывая с внешним, обращается к своему внутреннему бытию, чтобы там «насладиться своей бесконечностью и свободой» (Эстетика. Часть 2. Раздел 3, вступление). Существует также представление о романтическом как о вечно повторяющемся явлении, чередующемся с таким же вечным «классицизмом» («Всякий классицизм предполагает предшествующий ему романтизм». — П.Валери. Variete, 1924). Таким образом, романтизм может быть осмыслен и как вневременная духовно-эстетическая ориентация, присущая произведениям различных эпох (романтика).

Слово романтизм произошло от немецкого Romantik, французского romantisme, английского romanticism.


Похожие слова: